Неделя 42 // Асинхрон
Корпорация и метрические показатели
Воздух в дежурке филиала «Транс-Связи» пах сырыми бушлатами, паленым флюсом и дешевым стимулятором из пластиковых стаканчиков.
Бригадир Борзов с самого утра включил режим альфа-павиана. Это не было управлением — это был чистый этологический ритуал. Тычки в терминал, необоснованные придирки к логам, ядовитое шипение на грани ультразвука. К остальным он не лез — там биомасса была уже утрамбована и согласна на все. Ему нужен был я. Мой бэкграунд сквозил через рабочую спецовку, как свет мощного оптического рефлектометра сквозь пробитый кабель, и это сводило примата с ума. Он пытался продавить меня, сломать хребет чужой воле, чтобы превратить в удобного, безответного бету. Личного слугу для закрытия самых токсичных заявок.
Сначала я включил академическую защиту. Холодный фактологический анализ, ссылки на сетевые протоколы, опережение его мыслей на два такта. Я озвучивал системные ошибки за секунду до того, как его нейроны складывали их в слова. Я закрывал задачи превентивно. Бесполезно. Перед тобой либо клинический кретин, либо зациклившийся на собственном страхе дегенерат с синдромом вахтера.
Когда Борзов снова навис надо мной, брызжа слюной по поводу «неправильного заполнения чек-листа», я просто перестал моргать.
Внутренний био-монитор зафиксировал всплеск кортизола. Я намеренно приоткрыл клапан. Всего на два-четыре процента. Легкий, контролируемый протокол «Берсерк». Зрачки сузились, голос упал на октаву вниз, обретя металлический скрежет работающего сервопривода:
— Слушай сюда, примат. Линия пережата. Еще один шаг — и я прямо сейчас падаю в голосовой саппорт первой линии. За те же кредиты. Буду сидеть с гарнитурой, как гребаный попугай вбивать домохозяйкам ресет роутеров, а во втором терминале — тихо компилировать свои личные проекты в tmux. И класть болт на этот сектор. А вот кто тебе полезет в минус десять на вышку варить волокно — подумай сам. Время пошло.
Борзов замер. Пещерная прошивка считала угрозу мгновенно: хищник не блефует, хищник готов рвать связки. Он шумно втянул носом сигаретный чад, что-то невнятно буркнул про «дело надо делать» и сполз за свою конторку. Статус-кво восстановлен. Провинциальный неофеодализм признает только один протокол — право силы.
Мы выкатились на сектор. В этом забытом богами захолустье под названием «Периферия-4» цивилизация догнивала медленно и неопрятно.
Заявка: Муравейник №7. Жалоба абонента на проседание канала.
Я подключил тестовый планшет к абонентскому порту. Асинхрон был чудовищным. Входящий поток еще как-то пульсировал, выдавая предсмертные десять процентов от тарифа, а исходящий — лежал в коме, едва удерживая сигнальные пакеты.
— Пакетный гемодиализ, — сплюнул напарник.
Мы поднялись на технический этаж. Магистральный свитч на чердаке задыхался, выдавая от силы тридцать процентов мощности, но абонентские десять были совсем уж дном. Я полез на крышу отслеживать физику.
Зрелище было монументальным в своем убожестве. Толстый черный кабель витой пары шел с крыши муравейника прямо вниз, пересекая старую Федеральную автостраду — некогда гордость региона, а ныне сплошной танкодром из выбитого асфальта. Никакого натяжного троса, никакой бронированной гофры. Кабель просто лежал на срезе бетонного борта безопасности, елозя под порывами сырого ветра по оголенной арматуре. Железо за годы эрозии ощетинилось, став жестким и шершавым, как акулья кожа.
Кабель буквально перепилило. Поливинилхлорид стесался в лохмотья, наружу торчали перекрученные, окислившиеся жилы медных пар. Сигнал шел чудом, захлебываясь в наводках и потерях. Как этот франкенштейн вообще провисел столько зим — тайна утерянных технологий.
— Под замену, — констатировал я. — Латать бессмысленно, физический уровень сдох.
Мы потратили часы. На следующий день мы протянули новую жилу, закрепили пролет по уму. В кроссовом шкафу прибор наконец-то радостно мигнул диодами — эталонный гигабит, чистый как слеза корпоративного аудитора.
Я спустился к клиенту. Втыкаю линк в абонентский терминал. Тест. Ошибки CRC. Тайм-ауты. Просадка.
— Да чтоб тебя... — прошипел напарник.
Деградировала и сама «последняя миля» — скрытая проводка внутри прогнивших стен типовой панельки, сделанная еще в эпоху первых доткомов. Внутренний отрезок превратился в радиоантенну, ловящую мусор из эфира.
Я посмотрел на наручный хронометр. Смена подошла к концу двадцать минут назад. Тело ныло, пальцы огрубели от контакта с холодным металлом, желудок сводило от голода. — Сворачиваемся, — сказал я. — Внутрянку завтра вскроем. Сегодня лимит исчерпан.
На базе нас уже ждали.
Терминал в кабинете мигал тревожным алым светом. Дашборд пылал: сорван корпоративный SLA, время реакции на инцидент превышено на 12%. Борзов, уже забывший утреннее поражение, наливался аппаратной яростью, тыча толстым пальцем в графики, сформированные ИИ-анализатором головного офиса в столице.
Для них, там, на верхних уровнях корпоративной пирамиды, мир состоял из красивых диаграмм, таймлайнов и процентов эффективности. Они не знали запаха горелой изоляции, не видели, как витая пара перетирается об акулью кожу арматуры над разбитой трассой, и им было плевать, что монтажник за копеечную пайку не ел двенадцать часов.
Я молча повесил разгрузку на крюк, бросил кримпер на верстак и посмотрел на бригадира. Тот запнулся на полуслове и отвел взгляд в монитор.
Высокие технологии. Низкая жизнь. Завтра будет новый день, и я снова приду чинить этот гниющий кабель. Но исключительно по своим правилам.